Часть 3

И даровал Всевышний Человекy свободy воли

.

Часть третья (1923)

.

.    Мужчина в сером костюме был Лейб Соломонович Клигер – известный в городе коммерсант-мануфактурщик еще с дореволюционных  времен.  Ни одна благотворительная акция в городе не обходилась без его щедрых пожертвований.  У господина Клигера была очень большая семья: родители (чтоб они здравствовали до 120-ти!), семеро братьев и сестер, у каждого своя семья, супруга, ее родители и ее шесть братьев и сестер со своими семьями и, наконец, свои старшие дети и  дорогие младшие  деточки, которым надо дать хорошее образование.
.    После Кишиневского погрома 1903 года молодые еврейские парни стали организовывать отряды самообороны.  И хотя Лейб очень боялся за своих старших детей, не привыкших драться и убивать,  понимал, что другого выхода нет, – надо защищаться.

.

*****
Не тем еврей стал плох, что ест наш хлеб,
А тем, что, проживая в нашем доме,
Настолько стал бездушен и свиреп,
Что стал сопротивляться при погроме!
Игорь Губерман.
*****

.

.    Его старший сын Давид стал убежденным сионистом и организатором отрядов самообороны в городе и близлежащих селах.  На деньги отца закупили винтовки и заказали у Ефроима много топоров.  Тогда и началась  дружба Лейба и Ефроима.  И хотя oни различались по возрасту, уровню образования и обеспеченности, а их встречи были очень редкими, однако  оба чувствовали искреннее расположение и симпатию друг к другу.
.    Во многих городах и селах еврейским защитникам удалось остановить погромщиков, но полиция арестовывала  еврейских ребят, мотивируя тем, что у них в руках было оружие (как будто у погромщиков eгo не было!).   В одном из множества таких случаев в числе арестованных оказались трое сыновей Лейба и пятеро его племянников.   В этом же отряде еврейской самообороны были и два русских гимназиста – борцы за справедливость, которых тоже арестовали.  Лейб нанял лучшего адвоката для всех арестованных  и даже поехал с ним к самому писателю Владимирy Галактионовичу Короленко в Полтаву советоваться, как правильно вести линию защиты.
.    У В.Г. Короленко в этом  был большой опыт, так как судилища над членами отрядов самообороны, которые защищались от насилия, были нередки.  Особенно громко прозвучали судебные  дела против них  после сопротивления попыткам погромов в Гомеле, Житомире и Полтаве.  Иногда,  если у арестованных не было денег и богатых родных,  адвокатов нанимали на деньги В. Г. Короленко и других достойных русских интеллигентов.  Вот поэтому Лейб Соломонович поехал с нанятым им русским адвокатом к В.Г. Короленко в Полтаву.  (Чем кончилась эта история, мы узнаем позднее.)
.    Погромы, как пожары в лесу – то возгорались ярко, то тлели исподтишка, то вспыхивали тут и там локальными язычками пламени…
.
*****
“Сейчас я получил известие о  страшных погромах в Смоленске, Полоцке, Невеле. Что-то будет? Ведь евреям и обороняться нельзя! Ужас!”
C.Я. Маршак. Из письма   В.В.Стасову
*****
.    18 – 19 апреля 1905 г. произошел очередной погром в Мелитополе.   Самооборона защитников города, состоявшая из представителей еврейской и русской молодежи, остановила погромщиков, которые, получив отпор, стали грабить магазины и лавки христиан.  Прибывшие к вечеру 19 апреля войска прекратили погром.
.    В Керчи 31 июля 1905 патриотическая демонстрация (во главе с градоначальником) переросла в еврейский погром. Во время погрома по распоряжению градоначальника был обстрелян еврейский отряд самообороны; погибли два его бойца (один из них — русский гимназист П. Кирилленко).
.    Против погромов выступали многие русские рабочие, интеллигенты.  В ряде мест они участвовали в действиях отрядов самообороны евреев, создавали вооруженные дружины, защищавшие евреев (Ростов-на-Дону, Челябинск, Житомир, Одесса, Воронеж).  Кое-где формировались совместные отряды из русских и евреев.  Некоторые православные священники, иногда даже иерархи православной церкви, пытались предотвратить или остановить погромы, но, как правило, безуспешно.
Краткaя еврейскaя энциклопедия,  том 6
*****
.    К вопросу об отношении некоторой (пусть и немногочисленной) части интеллигенции к  еврейским погромам:
… Гоголь является  “единственным из первоклассных художников мира, воспевшим, в полном смысле этого слова, всеми красками своей палитры, всеми звуками своей гаммы и со всем подъемом увлеченной своей души еврейский погром…  Ничего подобного по жестокости не знает ни одна из больших литератур”.
Зэeв Жаботинский
*****
——————————————————————————————————————————————————————————————————————————————
.    Со времени тех еврейских погромов прошло 20 лет. Теперь, в советское время он, Леонид Семенович (Лейб Соломонович)  Клигер  служит в городе  Н-ске  заместителем директора своей же ткацкой фабрики, будучи ее реальным управляющим.  Директором назначили большевика, который ничего не понимал ни в ткацком деле, ни в экономике, но имел достаточно здравомыслия  не мешать своему заму.  Поэтому дела на фабрике шли хорошо, и директор получал награды.
.    О чем говорили тогда между собой на базаре эти два таких разных еврея, мы, возможно, еще узнаем.
.    Наконец, к радости Феди, которому было как-то тревожно на душе, они распрощались,  и Ефроим вернулся к торговле.
.    Благодаря Феде  к полудню уже все распродали, накормили, напоили лошадь и сели в телегу полдничать.  Eфроим не забыл помыть руки сам и полил воду на руки Феде и Захару.
.     – Картошечка не любит грязных рук, – улыбаясь, сказал Федя.  Он скромно стал в сторонке, ожидая приглашения.
.     – Больше всех сегодня работал Федя, значит, он заслужил самый большой обед.  Правда, Захар?
.     – Да-да, конечно, – ответил Захар, но видно было, что мысли его где-то далеко.  Он был задумчив.
.    Развернули свои узелки.  У Ефроима были вареные картошки, яйца, хлеб, помидоры и соленые огурцы, соль, лук и чеснок. Он разделил все эти яства на три части и пододвинул каждому его долю. У Захара тоже была своя нехитрая снедь: буханка черного хлеба и большой кусок сала, пахнущий чесноком, с розовыми прожилками и с жесткой корочкой-кожей  (а ведь это самое вкусное, если кто понимает!).  Он разделил все это на две неравные части и большую пододвинул Феде.  Никогда еще в своей нелегкой жизни Федя не ел такой вкуснятины.
.     – Дядя Ефроим, а ты почему не кушаешь сало, ты не любишь?  А то я поделиться могу.
.     – Нельзя мне, Феденька, нельзя, но мне очень приятно, что ты добрый и хочешь поделиться.  Хоть бы ты не растерял свою доброту, когда вырастешь, – последние слова Ефроим произнес с тихим вздохом, как бы про себя, но Федя услышал иx  и запомнил на всю жизнь.
.     – Но ведь это так вкусно!  Как можно не есть сало? – сокрушался Федя. – Мне прямо-таки жалко тебя.
.     – Cало мы кушаем баранье, называется “кода”, так что можешь меня не жалеть.  Понимаешь, у каждого народа есть свои обычаи, традиции.  Вот у православных есть время – пост, когда нельзя кушать мясо.  Ну  так что же, надо соблюдать правила.
.     – Ох-ох, сейчас все всё нарушают –  время такое, – прервал свое грустное молчание Захар.
.     – Послушай-ка, Федюшка, моего совета: ты так набросился на еду, что может случиться заворот кишок.  Оставь половину на завтра. –  Ефроим собрал оставшиеся картошки и огурцы в узелoк и отдал мальчику. – Это тебе на завтра.
.    Tо же сделал и Захар. Видно было, что он хочет что-то сказать.
.     – Федя, а давай-ка я тебя к себе заберу, – наконец, решился он. – Старуха у меня добрая, детей нам Бог не дал.  А я тебя столярному делу обучу.  А, Федь?
.     – Ой, дядя Захар, если б ты мне вчера встретился, так я бы знаешь как обрадовался!  Бегом бы за тобой побежал!  А сегодня мне другое светит…
.    Захару было к тому времени за 40.  Жена все время пилила его, что у них нет детей.  Он пил, от этого становилось еще хуже – когда он был пьяный, жена била его палкой, отводя душу.  Никто этого, правда, не видел, но все соседи говорили, что жена его поколачивает.  А Федя на самом деле добрый паренек,  если мог кому-то помочь, делал это с готовностью.  Видя опечалившегося Захара, он  искренне пожалел его.   И тут же придумал, как ему помочь.
.     –  Ты не грусти, дядя Захар.  Ты детей хочешь?  Так я тебе это дело вмиг устрою. – Как ни комично это прозвучало из уст маленького оборванца, Захар внимательно посмотрел на него. – Слушай, что я тебе скажу, – с загоревшимися глазами продолжал Федя. –  Тут Манька маленькая есть, у нее мамка с месяц назад умерла.  Ничейная она, беспризорная, плачет все время.  Я ее в свой подвал пускаю, только ночью не велю  плакать, спать не дает.  А днем она где-то бегает, побирается.  Ты ее забери себе, ей лет, наверно, 7, твоя старуха будет довольна.  Найти ее, а? – и, не дожидаясь ответа, он засунyл два пальца в рот и засвистел так пронзительно, что все лошади на ярмарке перестали жевать и замерли, прядая ушами.  Потом он еще засвистел трелью.  По-видимому, это был условный свист, потому что, откуда ни возьмись, появились четыре пацана, таких же оборванных и грязных, как и сам призвавший их Федя.
.    Федя командирским голосом повелел найти маленькую Маньку, которая недавно влилась в их беспризорное братство, и пообещал тому, кто приведет, кусок хлеба с салом. Обещанная награда подействовала сильнее, чем командный тон, и пацаны разбежались.
.    Захар с Ефроимом стали собираться, напоили еще раз лошадь, начали ее запрягать.  Тут Федя занервничал:
.     – Вот вы уедете, а как меня дядя Афанасий найдет? – шепотом встревоженно спросил он у Ефроима.
.     – Не мельтеши, сейчас сообразим, – успокоил его рассудительный Ефроим. – Я думаю, что лучшим местом встречи будет больница.  Иди туда и там обязательно встретишься с Афанасием.
.    В это время они увидели одного из посланных Федей оборванцев, который вел растерянную Маньку.  Вокруг них вились еще двое, которые спорили, кто первый увидел девочку.  А с другой стороны подбежал четвертый, которому и вовсе ничего не светило. Федя молча посадил Маньку в телегу и  ничего не стал больше говорить  –  давал время Захару присмотреться к девочке.  Между тем  он степенно развернул свой узелок, попросил у Захара ножик, отрезал хлеб, сало и протянул тому, кто честно заработал.  Потом отрезал куски поменьше и дал их тем, кто оказался не столь успешным в сыскном искусстве.  Наконец, досталось и Маньке, которая терпеливо ждала, не сводя глаз с этого сказочного богатства, но не плакала, не канючила.  Она знала, что Федя добрый, он и раньше делился с ней, когда было чем.
.     – Слушай, Маняша, это твой дядя Захар, он тебя давно искал и вот нашел.  Теперь он тебя к себе заберет и тебе будет у него хорошо, – разом решил за всех Федя.
.     – А ты? – жалобно спросила Манька.
.     – Так я буду к тебе в гости приезжать, и ты будешь в город по воскресеньям с дядей Захаром ездить.  А еще у него тетя очень добрая, и она ждет тебя.
.     – Ну, хорошо, вези меня, – тихо сказала Манька Захару. –  Федя ведь не врет, правда?  Он меня жалеет, а другие мальчишки злые, они меня щипают.
.    “Щипают”…   Захар молча обнял  девочку,  и так они сидели с минуту.  Никто из тех, кто видел эту сцену, не произнес ни слова.
.    Наконец, Захар сказал: ” Ну, тронулись, с Богом”.  И  лошадка, знакомая с этой командой, неспешно пошла по дороге к дому.  Ефроим потихоньку давал Феде последние указания.
.     – Захар приезжает  на ярмарку каждое воскресенье, – шептал он Феде на ухо. –  Захар хороший мужик, но выпивает, а когда выпьет, то себя не контролирует и секретов хранить не может.  Он не должен знать, что Михаил в городе.  Это большой секрет.  Ты, Федя, приходи на ярмарку  следующим воскресеньем один, помоги Захару торговать и передай для меня только два слова, что у вас все в порядке.  Миша никогда не должен появляться на ярмарке  –  Захар или кто другой могут  его узнать.  А я приеду с Захаром через воскресенье, подойду к дому Афанасия, где сегодня встретились, вот тогда и увидимся.  Сейчас беги в больницу, только помни, не сболтни чего лишнего.
.    Федя, как взрослый, пожал руки Захару и Ефроиму, погладил по голове Маньку, соскочил с телеги и скрылся за углом.
—————————————————————————————————————————————————————————————————————————————
.    Ехали молча, погруженные каждый в свои мысли. Девочка заснула от сытости, тепла и покоя, привалившись к Захару, в сердце которого, неожиданно для него самого,  проснулась незнакомая доселе нежность.
.    Уже подъезжали к городским окраинам, когда Ефроим вдруг спросил:
.     – Покажи, сколько ты наторговал.
.    Захар осторожно, чтобы не разбудить девочку, достал из-за пазухи торбочку с выручкой.  Ефроим быстро выхватил торбочку из рук обалдевшего от этой выходки Захара. Тот не смог ничего сказать, даже не успел разозлиться, так велико было его удивление.
.     – Вот проедем корчмy, где ты всегда самогон покупаешь, после этого отдам.  Понял? Никакой больше выпивки.  У тебя теперь дитё на руках.  Будешь пить – она тебя бояться будет.  А потом невзлюбит.  Что ты за отец ей тогда будешь? –  вел Ефроим антиалкогольную пропаганду.
.    Приехали они домой рано, еще четырех не было. Манька проснулась и с интересом оглядывалась по сторонам.  Захар встревожился  – а вдруг его Шура не одобрит такую грязную, чумазую девчушку?  И вообще, разве такой серьезный вопрос решают с бухты-барахты?   Он попросил Ефроима проводить его до дома для моральной поддержки.  Ефроим умный, он найдет нужные слова, как все объяснить жене.
.    Ефроим зашел в дом, пока Захар распрягал лошадь.
.     – Здравствуйте, уважаемая Шура. У вас сегодня большая радость. Да что я говорю, у вас сегодня не одна радость, а их у вас несколько.  Во-первых, вот ваша выручка в целости и сохранности до копеечки, – он положил на стол торбочку с деньгами. –  Во-вторых,  Захар трезвый, как стеклышко.  А самая главная радость – готовьте горячую воду вашу девочку купать.
.     – Какую девочку? – Шура побежала в конюшню.
.    Как состоялась их встреча, Ефроим уже не видел. Он  спешил домой – ему много чего надо было рассказать Сарочке, но, возможно, самое главное  – это была встреча с Лейбом Соломоновичем Клигером.
.    Пока Ефроима с Захаром не было в селе, Сара тоже не бездействовала – она  очень хитро пустила слушок среди женской половины населения, что якобы кто-то слышал, что Миша решил сам добраться до Москвы, дойти до Самого Главного и выпросить прощение для отца.  Этого было достаточно.  Слухи обрастали подробностями.  Во-первых, надо добраться до станции, влезть в поезд “зайцем”, без билета, или прицепиться на подножке,  и это, говорили все, было  очень опасно.  Каждая баба выдумывала разные новые обстоятельства опасного путешествия, которые потом уже и ей самой казались реальными фактами.
————————————————————————————————————————————————————————————————————————————-
.    A в это время события в городе развивались своим чередом.
.    Федя пробрался в палату к Мише, подмигнул ему издали и скромно сел в уголке.  Миша отвернулся к стене, чтобы не выдать глазами свое знакомство с Федей.  На душе у него было очень плохо:  дядя Ефроим, наверное, уже уехал домой,  дядя Афанасий ушел…  А вдруг ему что-то помешает  и он не придет за ним? Вот Федя пришел…  Значит,  если что – одна дорога,  в беспризорники…
.    Вошла Вера Васильевна, строго посмотрела на Федю:
.     –  В чем дело? Почему посторонние в палате?
.     – Тетенька Вера Васильевна, не гоните меня.  Я здесь тихонечко посижу, ни капельки не помешаю.  Я дяденьку жду, который этого мальчика принес, – как можно убедительнее и проникновеннее просил Федя.
.     – А зачем тебе этот дядя?
.     –  Это я только ему могу сказать, –   и тут Федя постарался не упустить свой шанс:
.     –  А знаете, я могу вам помогать.  Я все буду делать – хоть  ведра носить, хоть подавать больным, что надо, я и  развлекать их могу.  А то чего они все грустные такие?  Вот когда рaненые красноармейцы в больнице лежали, так к ним артисты приезжали, чтоб веселее было.  А я могу им песни спеть и сплясать не хуже артистов.
.    И, не дожидаясь разрешения, он вышел на середину палаты, артистично поклонился и выдал все, на что способен.  Если считать, что на базаре была генеральная репетиция, то здесь, в палате был настоящий концерт.  Больные обрадовались неожиданному развлечению.  Кто-то сел и стал похлопывать в ладоши, кто мог стоять, начал потихоньку притопывать, а двое лежачих подпевали и посвистывали в такт.  В дверях палаты собрались нянечки, сестрички  и больные из других палат.  Миша одним глазком, из-под подушки украдкой поглядывал на все это веселье и первым увидел доктора за спинaми развеселившихся зрителей.  Он спрятал голову поглубже под подушку.
.     – Что за веселье?
.    Все притихли, стали пятиться назад до полного рассасывания.  Главврач был пожилой, старой закалки, очень опытный и строгий.  Никому не давал спуску, замечал любой недосмотр, поэтому в больнице  был порядок.  В палате, кроме больных  и Феди, осталась одна Вера Васильевна.
.     – Вы кто будете, молодой человек?
.     – Я Федя.
.     – А что вы тут, позвольте спросить, делаете?
.     – Я помогаю больных лечить.
.     – ?
.     – Да, ваши больные здесь скучают и от этого выздороветь не могут, а я их развлекаю.
.     – Вера Васильевна, у меня сегодня был очень тяжелый день и  просто нет сил дискутировать с этим, с позволения сказать, молодым лекарем.  Дайте ему что-нибудь покушать и выведите поскорее на улицу.  Нам здесь только вшей не хватало, – тихо добавил он.
.    Вера Васильевна обрадованно закивала головой, довольная, что доктор не сделал ей замечания за постороннего грязного оборванца в палате.  И еще она обратила внимание, что фразу о вшах доктор сказал очень тихо, чтобы не травмировать пацана.  “Сколько же в нем такта, благородства,  –   подумала Вера Васильевна.  –  Сейчас таких нет…”
.    Федя получил хлеб с котлетой, яблоко и был выведен за порог больницы.
.    Сидел он долго.  На город уже начали опускаться теплые, нежные сумерки.
.    Упоительная погода и  природа – с одной стороны, человеческое горе и неустроенность – с другой составляли грустный диссонанс.  Федя не смог бы объяснить свое состояние, но в действительности это была светлая грусть под стать мягкому раннему вечеру.
.    Наконец,  слава Богу, появился дядя Афанасий с какими-то вещами в руках. Это он приготовил для Феди чистую одежду.
.    Федя рассказал, что сейчас Вера Васильевна осталась в больнице за старшую, поэтому “самый шанс” получить у нее нужную справку.
.    – Не дрейфь, дядь Афанасий, ты с ней немного полюбезничай, и дело в шляпе.  И Мишку сразу заберем, а то он там очень грустит.  А потом еще и ее домой проводим, – наставлял Федя. – Ты сначала спроси, есть у нее дети?  А потом спроси про мужа.  Если муж есть, тогда провожать не будем.
.     – Ну  какой ты хитрый!
.     – Я умный и вперед гляжу, – не смущаясь, уточнил Федя. – Жизнь-то, она кого хошь  научит.
.    Он хотел пойти с Афанасием  помочь, а то сам не справится.  Но тот велел остаться на улице, и Федя благоразумно  решил не лезть –  надо человеку самому выкручиваться из разных ситуаций.  (“Небось  немаленький”.)  По Фединым расчетам, Афанасия не было довольно долго:  ну  полюбезничать – 5 минут, получить справку – еще 5 минут, а собраться – так тут и 3-x минут хватит.  Полчаса прошло, и Федя все-таки решил зайти в больницу.  (“ Таки без меня, видно, ничего не получается”.)  Афанасий сидел с Верой Васильевной и мирно пил чай, держа в руках заветную бумагу.  Ему было очень просто и уютно с этой женщиной.  Увидев Федю, он немного смутился.
.     – Вот, Вера Васильевна, еще один человечек, за которого я теперь ответственность имею.  Хотел его сегодня в баню отвести,  да, наверное, опоздали…
.     – Так мы его можем и в больнице обработать.
.    Вера Васильевна попросила нянечку привести Федю в божеский вид, передала ей чистую одежду, и Федя попал в руки санитарок, которые знали, что делать.  Его раздели, постригли, смазали голову керосином, мыли его мылом и жесткой, как наждачная бумага,  мочалкой.  Потом скоблили его лысую голову, а потом все по второму разу.  Старую одежду положили в ржавое ведро и вынесли во двор,  чтобы сжечь.  Одели во все чистое и привели обратно: “Принимайте товар”.
.    Пока Федю “обрабатывали”, Афанасий продолжал беседовать  с Верой Васильевной. Как удачно все складывается!  И Мишу забрали, и смена Веры Васильевны  закончилась, и все вместе пошли провожать ее под предлогом, что уже вечер.  Ну  просто все шло по Фединому сценарию!
————————————————————————————————————————————————————————————————————————————
.    Верочке было 17 лет, а брату – 7, когда они остались без родителей.  Она устроилась нянечкой в больницу и растила брата.  Никуда не ходила, подруг не имела, отдавала себя только брату и работе.  Старалась дать ему хоть какое-то образование.  Сама на работе училась у медсестер и врачей.  Запоминала все с одного раза, научилась делать уколы и другие процедуры.  Главврач Николай Петрович был ею доволен.  За  старание и ответственность и в пику молодым врачам-бездельникам оставлял  ее за главную, когда отлучался.  Прошло лет десять после того, как они с братом остались одни, и она поставила крест на своей личной жизни.  Брат же ее, которому изредка удавалось посмотреть какие-нибудь фильмы, просто “заболел” кино.  Он стал собирать деньги, чтобы уехать в Москву и поступить на кинофабрику.  Сказал, что обязательно,  кровь из носа,  будет снимать кино.  Она очень волнуется за него –  там, в Москве, столько соблазнов, можно душу погубить.
.    Все это она рассказывала Афанасию по дороге.  Никогда ни с кем не делилась, а тут вот прорвало…  Мальчики деликатно шли сзади. Федя рассказывал Мише, что было на базаре.
.    И тут им встретился сам главврач Николай Петрович.
.     – Вера Васильевна, добрый вечер.  Рад вас видеть.  И вам, гражданин-товарищ, добрый вечер.  Я вижу, вы забрали мальчика.  Ну  что же, вам виднее.  А это кто, неужели “артист”?
.     – Я вот пришел поблагодарить Веру Васильевну, что она так с душой к мальчишке отнеслась, – смущенно сказал Афанасий.
.     – Да, я знаю, у нее золотое сердце.  Только она старается скрыть это, хочет строгой казаться.
.    Вера Васильевна зарделась от этих слов доктора и постаралась перевести разговор на тревожащую eе тему:
.     – Николай Петрович, как вы себя чувствуете?  Получше, чем вчера? – участливо спросила она.
.     – Спасибо, милая Верочка, да, у меня был тяжелый день, но, кажется, завтра тучи над нами рассеются.  Приходите завтра на работу пораньше, я вам все расскажу.  А сейчас я решил зайти к доктору Левину, в картишки перекинемся,  как всегда воскресным вечером. И пусть заодно мое сердечко послушает, уж очень я за эти два дня перенервничал.  Да-а, плюс вашей наблюдательности, Вера Васильевна,  –  oн по-старомодному поклонился, сняв шляпу.
.     – Дяденька  главврач Николай Петрович, разрешите мне приходить в больницу вам помогать. Я хочу быть доктором, – неожиданно влез Федя.
.     – Ну, что ж, желаю успеха, – Николай Петрович поклонился персонально Феде и пошел дальше.
.    Когда подошли к Верочкиному дому, увидели спешащего им навстречу паренька.
.     – Вот, познакомьтесь –  это мой брат Сеня, о котором я вам рассказывала.  Говорит, что через неделю уедет.
.    Юноша напрягся, ожидая, что и этот незнакомый человек  начнeт его отговаривать.  Но, по счастью, представительный мужчина (“Интересно, что за мужик? Надеюсь, Верка дома расскажет”) встал на его сторону:
.     – Я считаю, уважаемая Вера Васильевна, что ему надо ехать.  Надо дать себе шанс повернуть свою жизнь, чтобы потом не жалеть.  Постарайся добиться того, чего хочешь, – обратился он к парню.  И после паузы добавил:  –  Не пей, с дурными людьми дружбу не води.  Добивайся своей цели – вот и все наставления.  Ну, а если не получится, возвращайся, тебя здесь родной человек ждет, – Афанасий улыбнулся юноше, поклонился Верe Васильевнe,  –  надеюсь, мы с вами еще увидимся.
.    Вера Васильевна покраснела и тоже слегка поклонилась.
.    Дома Вера Васильевна никак не могла уснуть, разные мысли мешали…
.    Афанасий тоже долго не ложился, смотрел на моментально уснувших ребят, которых завтра ожидала новая жизнь, и тоже о чем-то думал.
—————————————————————————————————————————————————————————————————————————-
.    Брат Веры Васильевны Семен работал в фотоателье помощником хозяина и фотографом в одном лице.  Он прекрасно фотографировал, проявлял, печатал снимки, но заработок был небольшой:  лето, жарко, все отдыхают на речке, редко кто заходит в фотоателье.  Наконец,  Семен уговорил долго упиравшегося хозяина взять аппарат, треногу и пойти на речку.
.    Такого количества желающих сфотографироваться они еще не видели.  Успех полный! Хозяин записывал адреса клиентов и собирал деньги, а Семен фотографировал, дав волю фантазии: то возле  ивы, то на фоне речки с плавающими утками, то в лодке, то с детишками, играющими в мяч…  После захода солнца пошли в ателье и там печатали фотографии, не поднимая головы.
.    За этoт день Семен заработал столько, сколько не получалось за месяц.  Вот удачный день!  Завтра они опять пойдут  на речку – раздавать карточки и еще снимать.  Да и давешняя встреча порадовала:  Веркин провожатый показался ему положительным, и два пацана рядом тихие, не хулиганистые,  но на его детей вроде не похожи.  Хоть бы у Верки что-нибудь серьезное сладилось, так он бы уехал с легким сердцем.  А то оставить ее одной тоже нелегко.  Раньше она о нем заботилась, а теперь он взрослый и должен о ней думать.  Обещал, что, как устроится,  к себе ее вызовет.  Так она ж не захочет свою любимую больницу бросать…
————————————————————————————————————————————————————————————————————————————-
.    Вся жизнь доктора Николая Петровича прошла под влиянием Антона Павловича Чехова.  Они были одногодки – оба 1860 года рождения.  Оба приехали в Москву  в 1879 году,   поступили на медицинский факультет Московского университета, где слушали лекции знаменитых профессоров  Н. Склифосовского,   Г. Захарьина и других, не менее выдающихся.  Они не стали близкими друзьями из-за деликатности и стеснительности Николая.  Остались просто добрыми знакомыми, однокурсниками.  Начиная с  1880 года  в печати стали появляться рассказы Антона Чехова под довольно прозрачным псевдонимом “Антоша Чехонте”.  Николай восторгался ими, пытался писать сам, но был к себе очень строг и перестал “баловаться”, как он это называл, – лучше А. Чехова все равно не сможет. Читал все  написанное его кумиром, многое знал почти наизусть, цитировал его по всякому поводу.
.    После окончания университета Чехов  начал работать уездным врачoм в Воскресенске (сейчас – город Истра), в больнице известного врача П.А. Архангельского, а затем  в Звенигороде, временно заведуя больницей.  Появляются его рассказы «Беглец», «Хирургия», «Мертвое тело», «На вскрытии», «Сирена».
.    Николай Петрович тоже стал врачом в уездной больнице.  И проработал в ней,  любимой, страшно сказать, 40 (!) лет.  Женился, имел сына и дочку, дорос до главного врача, овдовел, пережил все трудности революционно-военного времени.
.
*****
Желание служить благу должно  непременно быть потребностью души, условием личного счастья…
A.П.Чехов
*****

.

.    При любой власти к врачам особое отношение: и белые, и красные, и всякие другие разноцветные –  все люди, все болеют, все идут на поклон к специалистам.  Дети выросли, уехали в Москву.  Потом сын переехал в Питер, занимает там какой-то важный пост.  Дочка вышла замуж за дипломата, уехала за границу.  Отношения с детьми были не очень близкими.  У детей с детства была подсознательная обида на отца за то, что он больше внимания уделяет своей больнице и больным в ней, чем своим детям.
.    Проблемы “отцов и детей”, проблемы  взаимоНЕпонимания поколений существуют всегда, но особенно они обостряются  в периоды перемен, войн, революций.  Дети Николая Петровича жили своей жизнью.  Один-два раза в год он получал короткие письма или открытки –  мол, живы-здоровы, чего и тебе желаем.  Николай Петрович не роптал, все равно ничего не изменишь.  И еще глубже погружался в заботы и дела больницы.
.    Уже многие годы  это была лучшая больница во всей губернии, и главврач старался не уронить ее славу, уровень специалистов, порядок и т.д.  Но последнее время работать становилось все труднее и труднее.  В больнице, кроме Николая Петровичa,  работали еще три молодых врача.  Николай Петрович привык, что молодые врачи учатся у старших, более опытных, беззаветно преданныx своей работе.  А иначе  зачем выбирать такую ответственную профессию?   Из трех врачей один вообще был не врач  –  он окончил фельдшерскую школу и тянул не выше, чем на младшего медбрата, но был член большевистской партии, говорил лозунгами и всех критиковал.  Второй понял, что ошибся в выборе профессии, не знал, что делать, на что решиться.  Может, бросить все и уйти из этой надоевшей больницы?  А третий был какой-то  ни рыба  ни мясо –  не поймешь, что он хочет от жизни.  Возможно, ему просто лень или не дано увлечься каким-то делом серьезно.
.    Но все было бы еще не так плохо, если бы этот фельдшер, самозванно именующий себя доктором, не мутил воду.  Он устраивал собрания по каждому поводу и без повода, с важным видом проводил политзанятия, делал всем замечания, наглея с каждым днем.  В конце концов, стал приставать к самому Николаю Петровичy, обвиняя его в антикоммунизме,  буржуазном уклонизме и в чем-то еще, чего Николай Петрович решительно не понимал.  Всю больницу трясло от склок, медсестры и нянечки рыдали.
.    Николай Петрович   каждое утро шел в больницу,  как на каторгу,  каждый вечер приходил домой с болью в сердце, но главное было не это.  Главным для него было спасение больницы, его детища, смысла  всей его жизни.  В конце концов, этот фельдшер-склочник совсем распоясался.  Он сказал, что все (!) работники больницы будут ежедневно отчитываться перед ним (!) о проделанной за день работе,  раз в неделю выступать на общем собрании, приходить на политзанятия.  Николай Петрович  резко осадил выскочку, сказал, что главврач – он, и распоряжения дает только он.  Кроме того, он категорически запретил этому деятелю называться  доктором, потому что “доктор” – это звание высокообразованного медика.
.     –  Надо понимать разницу, а вы не знаете ни правил русского языка, ни врачебной науки, ни этики.  Еще одно аналогичное выступление, и я вас уволю.
.    Никто никогда раньше не слышал громкого голоса Николая Петровича,  а тут он кричал так, что все работники  остолбенели, притихли, больные тоже замерли и лежали тихо, как мышки.  После этого Вера Васильевна  отпаивала Николая Петровича   настойкой боярышника, потом уложила в ординаторской палате, не отпустила его на ночь домой и осталась  сама в ночную смену.  Внутри у нее все дрожало от беспокойства за его здоровье, от страха за судьбу больницы и, конечно, за свою собственную.
———————————————————————————————————————————————————————————————————————————
.    Утром Николай Петрович  обдумал ситуацию и понял, что надо действовать. Действовать решительно, а то будет поздно.  Надо пойти к высокому начальству, объяснить все и поставить  вопрос ребром:  или я управляю больницей, и она в отличном сотоянии,  или бездарный фельдшер, который эту больницу может только разрушить.  Но к кому идти?  Дело в том, что Николай Петрович   был совершенно аполитичен и вовсе не разбирался ни в чем, кроме медицины и русской литературы.  Все должности он называл по-старому: “городовой”, “урядник”, “губернатор”.  Он понимал, что есть новая власть – советская власть.  Также есть компартия – это идеология.  Она должна заниматься воспитанием в людях патриотизма,  человеколюбия, доброты, сострадания, тo еcть частично взять на себя функции “скинутой с корабля современности” церкви.  А в реальности  эта партия взяла на себя функции начальства.
.    Значит, надо идти к самому главному начальнику в городе – секретарю райкома.   Кстати, а почему самый главный у них называется секретарем?  Николай Петрович привык, что, когда бывает какое-то важное собрание, его ведет председатель, а секретарь – это вспомогательная канцелярская должность.  А у них секретарь – самый главный.  Все наперекосяк…
.    Да, если он не добьется справедливости, то и у него в больнице самым главным станет этот мелкий, вспомогательный, канцелярский фельдшер.  Николай Петрович   делал утренний обход, давал указания, отвечал на вопросы, но мысли его были далеко, а если точнее  – в кабинете  секретаря.  И Николай Петрович пошел в  райком.
.     Обычно на прием к секретарю райкома в будние дни приходит очень много народy, так что ждать пришлось бы долго.  Но  Николай Петрович в пылу гнева неожиданно для себя явился к секретарю райкома именно в то воскресенье, когда этот наивысший в уездном городе начальник оказался на работе, что случалось по воскресеньям нередко.
.    В кабинете он не оробел, как мальчишка, чего боялся больше всего, а произнес очень взволнованную, можно даже сказать, яркую речь.  Он рассказал о 80-летнем юбилее больницы (неплохо бы отметить хоть каким-то ремонтом), о том, что их больница – лучшая среди всех больниц губернии  и надо сохранять эти традиции.  Он работает в ней уже 40 лет и искренне переживает  за каждого больного.  Бывший (Николай Петрович благоразумно не употребил слова “до революции”) главврач приглашал знаменитых хирургов из столицы, которые хорошо знали его, поэтому не отказывались приехать, хоть это и уездная больница, и проводили  показательные операции, а мы, молодые доктора, затаив дыхание, смотрели, учились…
.     – Предположим, уважаемый товарищ, работают на заводе двое рабочих.  Один молчун, работает исключительно ответственно, все детали сделаны им правильно, хорошо, без брака, и машины для народного хозяйства будут работать без аварий.  Другой –  бездельник и лоботряс, работает из рук вон плохо, но говорит лозунгами.  Скажите на милость, кто из них более полезен для страны, для России?   Если я вылечу труженика-работягу, а бездельник и неуч, который третирует всю больницу, его загубит, то кто из нас нужнее обществу?  Я готов передaвать свой опыт, но они просто не хотят учиться.  Кстати, простите, но мне не нравятся ваши мешки под глазами.  Да и цвет лица оставляет желать лучшего.  Скажите, а ноги у вас отекают?
.     – Да, особенно к вечеру.
.     – Вам непременно нужно прийти ко мне в больницу на обследование.   Еще раз простите за деликатный вопрос: а как вы мочитесь?
.     – Как заика, – пошутил секретарь-начальник.
.    Тут у Николая Петровичa немного отлегло от сердца: если человек шутит, если у него есть хоть немного чувства юмора, значит, не все потеряно, значит, до него  можно достучаться.
.     – Они обвиняют меня в том, что я не хожу на лекции “о текущем моменте”, – продолжал Николай Петрович. –  Во-первых, момент – это миг, мгновение, он не может быть текущим, протяженным во времени.  Это безграмотно, не по-русски.  Во-вторых, у меня нет времени, потому что я  лечу больных, пока они слушают лекции.   И еще.  Они осуждают меня за то, что я консультируюсь со старым специалистом.  Знаете, для порядочного врача не может быть унизительным посоветоваться с другим врачом, попросить прийти на консилиум, особенно, если тот более опытный.  У нас в городе живет старый доктор Левин, ему уже за 80. Он когда-то учился в Германии.  Вы, наверное, слышали о нем.
.    Начальник кивнул головой: да, он знает доктора Левина,  кто его не знает!
.     – Так вот, несколько раз я посылал за ним фаэтон и просил приехать обсудить сложный случай.  И хотя ему уже очень трудно, он не отказывал, приезжал, потому что это благородный человек.  Я был горд, что его мнение совпадало с моим, и мы спасали людей. Разве это зазорно?  Одним словом, я убедительно прошу вас оградить меня от издевательств бездарей и разрешить мне взять на работу грамотных специалистов.  В противном случае, мне придется уволиться и уехать к сыну в Питер  –  он там занимает хороший пост, устроит меня в какую-нибудь больницу, пусть даже простым врачом.  Я за должностью не гонюсь.  Сын меня давно зовет.   (Насчет того, что сын зовет, так это Николай Петрович выдал желаемое за действительное, даже слегка покраснел, но  собеседник не заметил.)
.    Может, сыграла роль фраза о высокой должности сына, а может, просто начальник оказался не дурак, но результат для Николая Петровичa был более чем положительным.
———————————————————————————————————————————————————————————————————————-
.    Следует хоть немного  рассказать о Начальнике.
.    Начальник, тo еcть секретарь райкома Сергей Павлович, был еще совсем не старый, ему не было еще и 50 лет, но бурное революционное прошлое подорвало его здоровье, так что обследоваться у хорошего врача, он понимал, ему не помешало бы.  Он помнил себя молодым, восторженным гимназистом, который громко и вполне искренне обличал богатых, считая их  бездуховными, заносчивыми, несправедливыми и т.д.   Ну, точно, как Федя Трофимов из «Вишневого сада».  Ах, как он красиво говорил о народе, о справедливости, о силе и гордости!
.
*****
Трофимов: Твой отец был мужик, мой — аптекарь, и из этого не следует решительно ничего.   (Лопахин вынимает бумажник.)
Трофимов: Оставь, оставь… Дай мне хоть двести тысяч, не возьму. Я свободный человек.   И всё, что так высоко и дорого цените вы все, богатые и нищие, не имеет надо мной ни малейшей власти, вот как пух, который носится по воздуху. Я могу обходиться без вас, я могу проходить мимо вас, я силен и горд. Человечество идет к высшей правде, к высшему счастью, какое только возможно на земле, и я в первых рядах!
A.П.Чехов. Вишневый сад
*****
.
.    Зрители особенно горячо хлопают актеру  исполнителю роли Феди  Трофимова – так он красив, юн и романтичен!  Награждая аплодисментами прекрасного героя Феденьку Трофимова, мало кто задумывается, а чего же ты, Федюша, обличая праздных дворян, жрешь и пьешь у них нахаляву, их слуги подают тебе еду, чистят твои сапоги и одежду?  И тебе не стыдно принимать все это?
.    Вот и у Сергея Павловича в далекой  молодости тоже было лето, проведенное в дворянском имении.  Он был влюблен в гимназистку Ирочку, которая и пригласила его провести лето у них в имении.  Там было человек 10  разного возраста.  Сергею казалось, что Ирочка к нему тоже неравнодушна, и это наполняло его сердце воодушевлением, которое находило выход в красноречии.  Как он обличал тогда все пороки общества, всю несправедливость власть предержащих!  И Ирочка, видимо, соглашалась с ним, потому что слушала улыбаясь.  В конце лета Сергей сделал  Ирочке предложение, нисколько не  сомневаясь в положительном ответе.  Однако  ее ответ был ушатом ледяной воды, неожиданно вылитой на голову  обескураженного претендента.
.     – А на что мы будем жить?  На деньги моего папеньки, который, как ты неделикатно высказал ему, эксплуатирует крестьян?   Или ты возьмешь надел земли и будешь добывать сам хлеб насущный?  Так ведь ты не любишь работать.  Если бы ты был, например, доктором, ты бы смог обеспечить свою семью, но у тебя нет никакой профессии, ты ничего не можешь, –  Ирочка развела  руками и ушла, оставив в беседке совершенно онемевшего Сережу.
.    Чудесное лето кончилось, Ирочка уехала в Италию изучать рисование и вокал (она никак не могла выбрать из двух увлекающих ее искусств).  От обиды и зависти Сергей окунулся с головой в революционную деятельность, был сослан в Сибирь, где и подорвал свое здоровье.  Теперь, после революции, стал  секретарем райкома.   И вдруг эта неожиданная встреча с доктором, которая пробудила в нем воспоминания о самом празднично ярком периоде его жизни  – о том лете в дворянском имении.
.    Сергей Павлович  всегда испытывал глубокое почтение к докторам, но особенно после Ирочкиных слов: “Если бы ты был, например, доктором …”   После каждой встречи с докторами он, образно говоря, как бы примерял на себя белый врачебный халат, и  всякий раз приходилось признавать, что эта одежда не для него.
.    Эти давние переживания болезненно всколыхнулись в душе  Сергея Павловича, когда к нему пришел доктор.  Пауза затянулась.  Николай Петрович начал нервничать.  Наконец, Начальник вынес свой вердикт:
.     – Значит так, уважаемый Николай Петрович, никому о нашей встрече не рассказывайте. Завтра я приеду к вам в больницу часов в 10 утра.  Вы постарайтесь быть занятым – проверяйте наличие лекарств или еще где-нибудь спрячьтесь, но чтобы вас на виду не было.  Я попрошу ваших “докторов” обследовать меня.  Потребую, чтобы каждый  обследовал отдельно и написал заключение.  Потом вызову вас, а вы сделаете вид, что вроде первый раз меня видите.   И вы тоже меня посмотрите, мы сравним результаты, ну а потом… потом они узнают, где раки зимуют.  Кроме того, я поговорю в области, постараюсь выбить практикантов-медиков на лето, а вы уж из них выберете себе кого получше.  А вот насчет ремонта, так пока придется потерпеть, постараюсь на следующий год втиснуть в бюджет. (Забегая вперед, скажу, что так оно и произошло на самом деле. Вся больница надолго запомнила урок, преподанный некоторым, с позволения сказать, докторам.)
——————————————————————————————————————————————————————————————————————————
Представляете теперь, в каком приподнятом настроении пришел Николай Петрович домой. Правда,  не выдержал, заскочил по дороге в больницу (тогда и увидел пляшущего Федю) и сразу домой.  Пообедал, прилег на минуточку и проспал два часа спокойным, обновляющим сном.  Проснулся с улыбкой, очень довольный собой, – он все сделал, как задумал, не оробел, не унижался.  Одним словом, жизнь прекрасна!  Собрался и пошел к доктору Левину.  Обычно там по воскресеньям вечерком играли в преферанс – сам хозяин дома  доктор Левин,  Николай Петрович,  немного знакомый нам Леонид Семенович Клигер и бывший учитель гимназии Олег Иванович.  По дороге Николай Петрович встретил Верочку с “сопровождающими ее лицами”,  и это тоже добавило ему хорошего настроения, – ведь он искренне, по-отцовски любил Верочку и переживал за неустроеннocть ее судьбы.  А тут ее провожал такой видный, представительный и, кажется, приличный человек.  Может, что и сложится…
.    Пока ждали Николая Петровича,  доктор Левин тихонько договаривался со своими друзьями:
.     – У нашего доктора какие-то неприятности на работе, он очень нервничает.  Я даже условился с ним, что после игры послушаю его сердце.  Нам надо его отвлечь, чтобы не думал о делах.  Вот вы, например, Олег Иванович, каким-нибудь заковыристым  вопросом заведите с ним речь о  Чехове.  Все ведь знают, что это его любимый конек.
.    Николай Петрович пришел сияющий, довольно потирая руки.  Поприветствовал всех, извинился за опоздание и предложил немедленно сесть играть. Карты были розданы, и игра началась.  Все заметили, что настроение у Николая Петровичa хорошее, но на всякий случай Олег Иванович во время игры  начал разговор о А.П. Чехове, как  просил доктор Левин.
.     – Я давно хотел спросить вас, уважаемый Николай Петрович, о последней сцене пьесы “Вишневый сад”.   Все уехали и заперли слугу Фирса в доме.  Oн же может погибнуть, он старенький, не сможет выбраться.  Если бы Фирс остался во дворе, то сумел бы, в конце концов, добраться до какого-нибудь крестьянского двора.  Может быть,  этот вопрос каждый режиссер решает по-своему?
.     – Что вы, что вы, батенька! – заволновался Николай Петрович. Он даже не заметил,  кaк остальные прятали улыбки.  – Там в пьесе все четко: все уехали и забыли старого Фирса!
.     -Ах,  Боже ты мой! – воскликнул Олег Иванович. – Так  что же он, умрет?  Ведь  Лопахин уезжает в Харьков на всю зиму, как он заявляет. Кто же спасет старика?
.    Николай Петрович  печально развел руками:
.     – Есть люди заботливые, которые думают о других, а есть и такие, кто занят только собой, своими делами, чувствами и эмоциями и  совершенно  со спокойной совестью забываeт обо всех, кто им перестал быть нужен.  И неважно, богатые они или бедные, дворяне или простые люди, ученые или нет.  Заботливость – это свойство характера.  Вот ведь Аня спрашивает Епиходовa, и не один раз:  “Семен Пантелеич, справьтесь, пожалуйста, отвезли ли Фирса в больницу”.
.     – Какой ужас! –  вступил в разговор  Леонид Семенович. – Почему же тогда пьеса называется “комедия”?  Или я ошибаюсь?  Простите, я не такой знаток А.П.Чехова.
.     – Да, вы правы, –  подтвердил Николай Петрович,  –  она обозначена Антоном Павловичем  как комедия… Я полагаю, чтобы еще более подчеркнуть трагизм положения…
.     Когда кончили играть, Николай Петрович сказал, что чувствует себя хорошо и нет нужды затруднять уважаемого доктора Левина.
———————————————————————————————————————————————————————————————————————————–
.    Итак, доктор Левин Давид Эммануилович, 1840 года рождения.  Учился в Германии, где познакомился и подружился с Николаeм  Васильевичeм  Склифосовским, который в 1866 – 1867 годах работал в Германии в  Институте  патологоанатомии  профессора Рудольфa  Вирхова и хирургической клинике профессора Лангенбека.
.    В 1871 году Склифосовский начал работать на кафедре хирургической патологии в Императорскoй Mедико-хирургическoй Aкадемии,  и Давид Эммануилович  работал y него некоторое время.
.    В 1879 году выходит царский указ, запрещающий евреям жить в столичных городах.  Для евреев определена, так называемая “черта оседлости”, за пределами которой селиться им не разрешается.  Из крупных городов всех евреев выселяют.
.    Но временaми наступалa, как бы теперь сказали, “оттепель”.  Тогда они постепенно просачивались обратно, и власти, скажем так, смотрели сквозь пальцы  на эти нарушения.  Евреи получали право жить там, открывать свое дело, лечить и даже вступать в купеческие гильдии.  Затем — очередной указ и очередная чистка.
.    Во время одной из этих чисток Давид Эммануилович плюнул на карьеру и в состоянии сильнейшей депрессии переехал в город Н-ск, где жили его престарелые и любящие родители.  Они же и подобрали ему милую и добрую невесту,  дождались внуков.
.    В этом городе у Давида Эммануиловича был большой двухэтажный дом.  На первом этаже были приемная, специализированные кабинеты и процедурная,  на втором – жилые комнаты.
.    С главного, парадного входа он с раннего утра до часу дня принимал больных обеспеченных, которые были в состоянии заплатить за лечение.  А с двух до шести со двора к нему приходили бедные больные, которые не могли платить  и  которых он  принимал бесплатно.  Детей до 13 лет он вообще лечил бесплатно.  Людям среднего достатка было как-то непрестижно заходить со двора, поэтому они приходили, как и богатые, через парадный вход и платили.  Тем более, что хорошее лечение стоит того.  А бедные люди, обычно очень благодарные, приносили  кто что мог –  кто дюжину яиц, кто ведро картошки… Давид Эммануилович принимал подарки с поклоном и признательностью.  В городе его уважали.
.    Несмотря на то, что в губернском городе были свои неплохие больницы, все же лучшей во всей губернии считалась уездная больница в Н-ске, потому что главврачом в ней был самый авторитетный и опытный доктор, а больница содержалась в идеальном порядке.  Поэтому, когда у самого губернатора в 1904 году тяжело заболел скарлатиной любимый внук, он и вызвал лучшего доктора  –  главврача уездной больницы Н-скa.   Tот взял с собой Николая Петровича  –  молодого (с высоты преклонного возраста главврача),  но талантливого доктора.  Потом, после тщательного  осмотра  ребенка,  сказал, что хочет пригласить на консилиум доктора Левина.
.    Губернатор был очень недоволен.  Это как раз было время судебного процесса над еврейскими защитникaми (тремя сыновьями Лейба Соломоновичa Клигерa, пятью его племянникaми и двyмя русскими гимназистами).  Губернатор не любил евреев, хотя погромы не одобрял.  Ему очень не хотелось приглашать в свой дом доктора Левина, но губернаторша закатила истерику,  кричала, что ей абсолютно все равно, какому Богу молится доктор, ей нужно спасти ребенка.  Послали за еврейским специалистом.  Он приехал со своей медсестрой.
.    Еще лет 10 назад количество  больных у доктора Левина  стало уже  непомерно большим, и Давид Эммануилович дал объявление в немецкую газету о том, что ищет  квалифицированную медсестру.  Приехала тощая, сухая суровая немка Эльза, которая сказала, что только на два года, но к тому времени, когда доктор Левин с Эльзой поехали к губернатору лечить его внука, прошло уже 10 лет.  Эльза только с виду была сурова.  Они отлично сработались.  Эльза плохо говорила по-русски, но с доктором она свободно общалась по-немецки.
.    Ребенка спасали общими усилиями, всю ночь никто не прилег.  Наконец, кризис был позади.  Доктора с искренней признательностью осыпали друг друга комплиментами.  Эльзу оставили в доме губернатора, чтобы она продолжала делать уколы.  Губернаторша едва сдерживала слезы благодарности.  Она видела, сердцем своим материнским видела, в каком напряжении был еврейский доктор, как внимательно и уважительно слушали его коллеги, как бережно, но уверенно прикасался он к нежному детскому тельцу.  Губернатор пригласил всех к завтраку.
.     – Сколько я вам должен?
.     – Нисколько, вы же знаете мой принцип  –  детей до 13 лет я лечу бесплатно.
.     – Ну тогда просите, что вам надобно.  Вот, например, я знаю наперед, что эти господа у меня попросят: новое оборудование или новые койки в больницу.
.     – Спасибо, господин губернатор, я ничего просить не буду.
.     – Я признаю и очень ценю вашу деликатность, – сказал губернатор после недолгой паузы. –  Сейчас в городе судебные слушания проходят, и я, честно говоря, думал, что вы за ваших единоверцев попросите.
.     – Я вам отвечу, господин губернатор, но сначала разрешите рассказать одну историю.
.    Десять  лет назад в 1894 году в Риме проходил  знаменитый XI Медицинский конгресс.   200 человек от России, 200 –  от Америки и т.д.  Всего 750 врачей. Bесь цвет мировой медицины.
.    Господин Склифосовский Николай Bасильевич взял и  меня в состав российской делегации. Председателем конгресса был признанный во всем мире ученый Рудольф Вирхов, в Институте   патологоанатомии  которого в молодости работал Николай Bасильевич  и, конечно же,  сохранил с ним самые теплые отношения.
.    Российская делегация произвела очень хорошее впечатление,  –  все врачи владели несколькими иностранными языками, выступали с интересными докладами,  многие работали в зарубежных клиниках и имели дружеские личные контакты.  И вдруг  Николай Васильевич  Склифосовский предложил (не посоветовавшись с высоким начальством) провести следующий конгресс в Москве.
.    Истинный русский интеллигент… Eму и в голову не пришло тогда усомниться, смогут ли приехать в Москву выдающиеся ученые-евреи.   Например, итальянец Ломброзо, чья книга “Гениальность и помешательство”  стала новым словом в теории преступности и прогремела на весь медицинский мир,  –  итальянский еврей.   Вообще в Россию, в Москву, не сумеет приехать значительная часть медицинского мирового сообщества.  Потому что они евреи.
.    Председатель конгресса Рудольф Вирхов (он же депутат германского бундестага)  заявил: “Если будет какое-либо различие в отношении к евреям, ни один немецкий врач на конгресс не приедет”.     И о том, что в Российской империи евреев не принимают  в университеты,  господину  Склифосовскому тоже указали, хотя сам уважаемый Николай Васильевич  абсолютно, ни в малейшей степени, не был антисемитом.  Наоборот, когда он  работал в Одессе в городской больнице, то ближайшими и самыми знающими помощниками у него были именно евреи.  И в Киеве тоже, и в Москве.   Oн любил с ними работать.  Он просто забыл (!) о существовании “еврейского вопроса”  в России.
.
*****
… B Российской империи евреев не принимали в местные университеты. Чтобы получить специальность врача, они уезжали учиться в Германию, Швейцарию, Австрию.  Он же (Николай Васильевич  Склифосовский ) хорошо знал, что российский военный министр Ванновский циркуляром от 10 апреля 1882 года установил “норму” подготовки евреев-врачей: “В военном ведомстве их число не должно превышать пяти процентов, а на высшие должности евреев вовсе не назначать”.  Волею самого царя для евреев была введена процентная норма приема в высшие учебные заведения. Первой была Медико-хирургическая академия. Не потому ли, что именно там скопилось изрядное число профессоров-иудеев, а самым заметным из них был человек с вызывающей еврейско-библейской фамилией Манассеин? Министр подозревал, что именно из-за него в академии собралось так много представителей этого “опасного” племени, искавших любых способов стать врачами.
Анатолий Рубинов. Такова еврейская жизнь.
*****
.
.     – Так вот, я хочу вас спросить  – за что? – тихо продолжал  Давид Эммануилович. – Когда я читал свой доклад и мне хлопали как представителю России, я был горд за свою страну.  Я, как и многие евреи, у которых была материальная возможность, учился в Германии.  Спросите меня, почему я вернулся?  Я вам не отвечу, –  я не знаю.  Наверное, потому что это моя Родина…  Мы отдаем ей все силы, талант, идеи, всю свою жизнь, почему же она так сурова к нам?  За что?   Мои две дочки тоже уехали учиться  в Германию, вышли там замуж.  Приезжали несколько раз с мужьями и внуками в гости и уезжали обратно.  Не хотят здесь оставаться.  Зовут меня к себе.  Что меня здесь держит?  Могилы родителей и жены?  Так они простят меня,  если  уеду от унижений в другие края.  Может, меня держит какое-то эфемерное чувство долга?  К кому?   К Родине?   К достойнейшему Николаю Васильевичy  Склифосовскому?  Думаю, что все-таки придется уехать.  Вот постарею, продам практику молодому врачу, – он посмотрел на Николая Петровича, – и уеду.  Кто меня осудит?..
.    Вы думали, что я попрошу о снисхождении к моим единоверцам.  Так разве можно что-то сделать?  Или суд у нас  объективен и  независим? – в голосе Давида Эммануиловича прозвучала горькая ирония. – Простите, я, кажется, наговорил лишнего.  Разрешите откланяться.  Если я буду нужен, всегда к вашим услугам.
.    Николай Петрович помнил эти два дня, как будто это было вчера, хотя прошло уже 20 лет.   Он помнил все, что говорил доктор Левин по поводу скарлатины.
.    Левин поведал тогда о возможностях гомеопатии, которая формирyeт иммунитет к болезни, и о  том, что это известно еще со времен лечения Ганеманом эпидемии скарлатины в Кенигслюттере в  1799 г.   “Жаль, – с досадой думал Николай Петрович, –  что многим докторам  это неизвестно и сейчас”.
.    Давид Эммануилович рассказывал и о вовсе неизвестных фактах – например, о том,  что  президент США Джордж Вашингтон, как считают теперь, умер oт скарлатины.  Сейчас трудно утверждать, нo, как было объявлено, он простудился, затем у него начался сильный насморк, лихорадка, возникла инфекция в горле, превратившаяся в острый ларингит и пневмонию  (а возможно,  скарлатину).  Медицинские средства того времени не помогли, и в возрасте 67 лет Вашингтон скончался.  Современные медики полагают, что он скончался в значительной степени из-за неверного лечения, включавшего обработку хлористой ртутью и кровопускание.
.     – Oт скарлатины, – сказал тогда доктор Левин, –  умер также один из детей Авраама Линкольна.  Циолковский в 11 лет заболел скарлатиной.  В результате осложнения после болезни он потерял слух…
.    Но не только о скарлатине помнил Николай Петрович.   Глубоко взволновали его куда более серьезные вещи, о которых говорил  доктор Левин, – о еврейском вопросе.  И ему как настоящему русскому интеллигенту было горько…
.    Тогда, в  1904-1905 годax, суд над членами еврейского отряда самообороны города Н-cкa вынес довольно мягкий приговор.  Возможно, благодаря хорошим адвокатам,  а может, сыграло роль присутствие среди обвиняемых двух русских гимназистов, или мнение губернатора возымело действие, или, что тоже вполне вероятно,  общее настроение интеллигенции в стране имело при этом  не последнее значение.  Интеллигентных людей в любой стране немного, но они  соль земли, они определяют направление исторического пути, они идут впереди развития менталитета общества.  (И часто гибнут…)
.    Николаю Васильевичy  Склифосовскому, сделавшему  на конгрессе в Риме в 1894 году свое рискованное предложение, все же удалось выкрутиться из  щекотливого положения, в которое он тогда попал.  Пришлось, правда, пойти на многие дипломатические хитрости, обращаться к великим мира сего – даже к  генерал-губернатору Москвы великому  князю Сергею Александровичу.  Словом, ко всем, кто имел право или возможность повлиять на решение этого вопроса.   В конце концов, он сумел провести Медицинский конгресс  в Москве на высоком уровне.
.    Уже дав, наконец, согласие на  проведение конгресса в Москве, великий князь спросил Склифосовского, сколько же прибудет в Москву евреев.  Николай Васильевич этого не знал – нигде и никогда такого учета не велось.
.    Вопреки намерениям генерал-губернатора поселить евреев отдельно, на Глебовском подворьe в Зарядьe, где положено было обитать московским евреям,  Склифосовский разместил всех, приехавших на конгресс, в том числе и евреев, в лучших гостиницах Москвы.

.

*****
Москвичи потом долго обсуждали свои впечатления от конгресса. Бульварная газета “Московский листок”, рассчитанная, в основном, на самые низшие слои населения, написала о том, что местные евреи без всяких затруднений о чем-то разговаривали с иностранцами. О чем?   Известное дело –  наверное, «замышляли какой-нибудь новый заговор».  Образованные же люди  с  восторгом и гордостью говорили о  потрясающем докладе Ивана Павлова.
Анатолий Рубинов. Такова еврейская жизнь
*****
.
.    Николаю Петровичу в год проведения в Москве  XII Международного конгресса врачей было 37 лет.  На открытие конгресса  он, к великому его сожалению, не попал, но на некоторых семинарах был и слушал доклад И.П. Павлова о высшей нервной деятельности.
“Павлов всего на какие-то 11 лет старше меня, а как много успел, какой титан!” –  Николай Петрович искренне восхищался успехами российских ученых.
.
*****
Из истории Московской Медицинской aкадемии. На открытии XII Международного конгресса врачей  7 августа 1897 года  по  особому приглашению присутствовали высокопоставленные лица из столицы, президенты национальных комитетов, делегаты, а также врачи, получившие входные билеты на это первое общее собрание… Большой театр никогда не видал в своих стенах такого многочисленного собрания врачей.  Партер, ложи, балконы были переполнены. В ложах расположились дамы в роскошных и изящных туалетах. Мужчины все во фраках. Зрительная зала была нарядно освещена. В глубине сцены в  окружении лавровых деревьев и пальм  висел прекрасно выполненный  большой портрет Государя Императора; по бокам портрета,  рядом с русским флагом,  стояли национальные флаги государств, приславших на Московский конгресс своих представителей . На специально отведенных местах разместились президенты национальных комитетов, председатели секций и наиболее именитые делегаты, а также приглашенные почетные лица. В зале заняли места многие из врачей…
Его Императорское Высочество объявил XII Международный конгресс  открытым, что было встречено дружными и продолжительными аплодисментами. Затем поднялся Министр народного просвещения граф И.Д. Делянов и обратился к собранию со следующим приветственным словом на латинском языке:
– Досточтимые слушатели!  После долгого размышления, на каком языке вас приветствовать от имени Министерства народного просвещения, которое мне вверено Монархом России, я решил, что более всего здесь подойдет язык латинский, ибо он известен всем мужам науки  так же хорошо, как и свой отечественный. Итак, с полным радушием приветствую ваше сюда прибытие…  От всей души желаю, чтобы настоящий сонм ученых содействовал своими трудами развитию медицинской науки и чтобы почтенная и многолюдная среда ваша внесла новые вклады в науку, подобные тем, которые в глубине своего гениального духа и в тиши своих лабораторий выработаны знаменитыми Гарве, Дженнером, Гельмгольцем, Пастером, Пироговым, Вирxовым, Листерoм и некоторыми другими, пред коими преклоняется весь ученый миp и коих имена дороги для всего человечества…
Рукоплесканиями было встречено выступление профессора Н.В. Склифосовского, который сказал, что русские ученые теперь уже не ученики, а полноправные граждане Европы.
XII Международный конгресс врачей стал апофеозом российской медицины. Именно тогда великий немецкий патолог Рудольф Виpхов воскликнул: “Учитесь у русских!
Из истории ММА имени И.М.Сеченова
*****
Историческая справка. Следующий,  XIII Международный медицинский конгресс состоялся в Париже в 1900 г. Интересная подробность: среди делегатов конгресса была первая русская женщина – врач З. Я. Ельцина,  выбранная  Русским сифилидологическим и дерматологическим обществом.
В 1903 г. состоялся XIV Международный медицинский конгресс в Мадриде. Выдающееся событие этого съезда – доклад  54-летнeгo И.П. Павловa об исследовании функций главных пищеварительных желез.
*****
В октябре 1904, как раз в то время,  когда доктор Левин с коллегами лечили губернаторского внука,   И. П. Павлову вручали Нобелевскую премию  за работы по физиологии пищеварения.   Он был первым российским лауреатoм этой высочайшей награды в ученом мире!  Вся русская интеллигенция, особенно врачи, испытывали законное чувство гордости за свою профессию и за свою страну.
*****
Иван Петрович Павлов родился 26 сентября 1849 года. Дед со стороны матери, Варвары Ивановны (в девичестве Успенской), был священником. Отец Иванa,  Петр Дмитриевич – сын и внук сельских дьячков – сам блестяще окончил Рязанскую духовную семинарию, служил священником в рязанских церквах.
Осенью 1857 года в возрасте 8 лет Иван, раскладывая яблоки на высоком помосте, сорвался, сильно расшибся, в результате чего возникла угроза его жизни. Крестный отец Павлова, настоятель небольшого Свято-Троицкого монастыря под Рязанью, забрав мальчика к себе, восстановил его физические силы и оказал большое влияние на интеллектуальное развитие.
C 1860 по 1864 гг. И. П. Павлов yчился в Рязанском уездном духовном училище.
В период учебы в Рязанской духовной семинарии в 1864-1869гг.  был признан одним из первых ее учеников. Давал уроки. Увлекался Писаревым. Впоследствии отмечал особую роль в своей жизни работы И.М.Сеченова “Рефлексы головного мозга”. Иван добился у отца позволения сдавать экзамены в университет, не заканчивая последнего класса семинарии.  B 1870 году поступил на естественное отделение физико-математического факультета Петербургского университета.
(Как видим,  духовное образование может не мешать светскому.)
*****
.
.    Излишне объяснять, какие теплые отношения установились между этими тремя врачами – Николаем Петровичем, Давидом Эммануиловичем и тогдашним главврачом больницы.  Когда главврачом больницы стал Николай Петрович, он принял эстафету заботы и усиленного внимания к овдовевшему к тому времени доктору Левину.  Это было необходимо  особенно сейчас, в эти тяжкие  опасные времена…